__ЭФФЕКТ РЕАЛЬНОСТИ__ — понятие постмодернистской философии, в содержании которого фиксируется феномен фундаментального сомнения постмодернизма в онтологической репрезентации (наличии денотата) понятия, с десигнатом которого (см. [[Трансцендентальное означаемое]]) субъект сталкивается в семиотическом пространстве. 

Термин введен Р.Бартом в одноименной работе (1968), посвященной анализу литературных приемов создания эффекта достоверности или «Э.Р.». Р.Барт выделяет феномен литературного описания (начиная от экфрасиса — античного жанра дескриптивного отрывка, обособленного внутри целостного произведения), посвященного «описанию места, времени, тех или иных лиц или произведений искусства», и показывает, что практически описание как таковое выполняет сугубо «эстетическую функцию». «Описание не подчиняется никакому реалистическому заданию; мало существенна его правдивость, даже правдоподобие; львов и оливы можно с легкостью помещать в страны Севера — существенны одни лишь нормы описательного жанра». 

Таким образом, литературное описание, по оценке Р.Барта, выступает явлением сугубо дискурсивного (не референциального) плана, поскольку применительно к нему даже сам феномен правдоподобия как таковой «имеет... не референциальный, а открыто дискурсивный характер», ибо всецело «определяется правилами данного типа речи». Иными словами, «эстетические правила вбирают в себя правила референциальные». 

Р.Барт в этом контексте приводит в качестве примера описание Г.Флобером Руана («Госпожа Бовари»), в рамках которого реальный (в классическом смысле этого слова) Руан (Руан как онтологический объект) отнюдь не оказывается предметом этого описания: «ткань описания, где, казалось бы, первостепенное значение ... уделяется Руану как объекту, — в действительности лишь основа, на которую нашиваются жемчужины редких метафор, нейтрально-прозаический наполнитель, которым разбавлено драгоценное вещество символики; словно во всем Руане писателю важны только риторические фигуры, которыми он описывается, словно Руан достоин упоминания только в виде замещающих его образов. Все описание Руана выстроено таким образом, чтобы уподобить Руан живописному полотну, — средствами языка воссоздается картина, словно уже написанная на холсте» (Р.Барт — ср. у Г.Флобера: «отсюда, сверху, весь ландшафт представлялся неподвижным, как на картине»). 

В процедуре описания, таким образом, писатель реализует «платоновское определение художника как подражателя третьей степени, так как он подражает тому, что уже само есть имитация некой сущности» (см. [[3 Books/PostModernism/Симулякр]] — ср. Платон. Государство, X, 599). Собственно, сама возможность описания, т.е. фактически «наименования референта» обеспечена отнюдь не онтологическим наличием этого референта (объекта описания), но задается наличными правилами описания, не только самодостаточными в своей процессуальности, но и достаточными для создания Э.Р. Таким образом, «определяющей для литературы является ее техника смыслообразования», в пространстве которой «означающие могут неограниченно играть», и игра эта фактически обретает креационный характер по отношению к «реальности» как таковой, которая, однако, в обрисованном парадигмальном контексте может быть оценена с точки зрения своего онтологического статуса не более, как «эффект», достигнутый сугубо семиотическими средствами. 

По выражению Р.Барта, «в зачине всякого классического текста (то есть подчиненного правдоподобию в его древнем смысле) подразумевается слово Esto _(пусть, например.., предположим_...)». В контексте постмодернистского отказа от презумпции референции вообще (см. Пустой знак) речевую деятельность «более не окутывает благостное облако иллюзий _реалистического_ свойства» (Р.Барт). 

Особую остроту приобретает проблема Э.Р. в сравнении текстов литературной традиции и текстов исторического характера (как отмечает Р.Барт, далеко не случайно в европейской культуре «реализм в литературе сложился примерно в те же десятилетия, когда воцарилась «объективная» историография»). Это связано с тем, что если для романиста как создателя «вымышленного повествования» воплощенная в письме (см. [[Письмо]]) реальность «оказывает весьма незначительное сопротивление структуре», то применительно к историку «реальность никоим образом не может смешиваться с правдоподобием», поскольку, по оценке Р.Барта, «правдоподобие — это общее, а не частное, которым занимается История» (а в европейской культуре «еще со времен античности «реальность» относилась к сфере Истории»). 

Именно стремление классической литературы максимально приблизиться к реальности (имея в распоряжении лишь средства для создания Э.Р.) и обусловливает ее любовь к отточенности в описании деталей: детали («барометр» у Флобера, «маленькая дверца» у Мишле и т.п.) «говорят в конечном счете только одно: мы — реальность» (Р.Барт), т.е., в итоге, служат средством для создания своего рода «референциальной иллюзии». Сущность этой иллюзии заключается в том, что «реальность», будучи изгнана из реалистического высказывания как денотативное означаемое, входит в него уже как означаемое коннотативное (см. [[Коннотация]]); стоит только признать, что известного рода детали непосредственно отсылают к реальности, как они тут же начинают неявным образом означать ее» (Р.Барт). 

В этом отношении литература, по сравнению Р.Барта, подобна Орфею, выводящему Эвридику из Аида: «пока она твердо идет вперед, _зная при этом, что за ней следуют, —_ тогда за спиной у нее реальность, и литература понемногу вытягивает ее из тьмы неназванного, заставляет ее дышать, двигаться, жить, направляясь к ясности смысла; но стоит ей оглянуться на предмет своей любви, как в руках у нее остается лишь названный, то есть мертвый смысл». Фактически литература приходит к тому, что «само отсутствие означаемого, поглощенного референтом, становится означающим понятия «реализм», — именно в этой ситуации и возникает Э.Р. как «основа того скрытого правдоподобия, которое и формирует эстетику ... новой литературы», в контексте конституируется важная в контексте эволюции постмодернистской парадигмы дефиниция: «правдоподобие ... есть не что иное, как сам реализм (будем называть так всякий дискурс, включающий высказывания, гарантированные одним лишь референтом)» (Р.Барт). 

Несмотря на исходно очень конкретный (а именно — сугубо литературоведческий) контекст введения данного понятия в философский оборот, статус данного концепта в философии постмодернизма может быть оценен как существенно значимый, ибо в его содержании заложена фундаментальная для постмодернистской парадигмы презумпция трактовки онтологического статуса означаемого как лишь семиотически артикулированного (обеспеченного лишь уверенностью говорящего субъекта в наличии не только десигнатов, но и денотатов используемых им понятий). Р.Барт эксплицитно формулирует в работе «Э.Р.» программу деонтологизации десигната как такового: «сегодня задача состоит в том, чтобы ... опустошить знак, бесконечно оттесняя все дальше его предмет, — вплоть до радикального пересмотра всей многовековой эстетики «изображения». Реализация этой программы в ходе эволюции постмодернистской парадигмы привела к фундаментальным широким обобщениям постмодернизма относительно онтологии вообще, заключающимся в радикальном отказе от построения философских «онтологии» и ориентации на трактовку реальности в качестве «гиперреальности», объекта — в качестве симулякра и т.п., что в итоге приведет к конституированию постмодернизмом концепции «украденного объекта», основанной на сугубо семиотической трактовке объективности вообще. 

На этой основе в современной аналитике дискурсивных процессов конституируется идея своего рода «дискурсивной материальности» (Серио), которая мыслится как конституируемая посредством проявления имен существительных в предикативных отношениях (см. [[Дискурс]], [[Номинализация]], [[Преконструкт]]). 

(См. также [[Эффект значения]], [[Эффект-субъект]], [[Онтология]], [[Симуляция]], [[Гиперреальность]], [[Виртуальная реальность]], [[Украденный объект]], [[Метафизика]], [[Постметафизическое мышление]].)  
  

_М.А. Можейко_