__КОРЕНЬ__ — постмодернистская метафора, фиксирующая характерную для классической метафизики презумпцию аксиологически окрашенного восприятия глубины как символа местопребывания сущности и истока явления, в ней «укорененного», что связано с трактовкой познания как проникновения — сквозь поверхностно-явленческую сторону бытия — к его глубинной ноуменальной сущности (см. [[Метафизика]]). Введена в философский оборот постмодернизма Делезом и Гваттари в работе «Ризома» — см. [[Ризома (Делез, Гватари)]]. По формулировке Делеза и Гваттари, в рамках классической культуры «образом мира является дерево (см. [[Дерево]])», а образом самого дерева — К.: «корень — образ мира-дерева». 

В неоплатонизме — истоке европейской метафизики — внечувственное «начало» мирового процесса фиксируется именно в смыслообразе К.: если мировой процесс Плотин уподобляет «жизни огромного древа, обнимающего собою все», то начало эманационных потоков «пребывает везде неизменным и нерассеянным по всему древу и как бы расположенным в корне». Согласно Плотину, этот К. бытия, «с одной стороны, дает древу всеобъемлющую многообразную жизнь, с другой же стороны, остается самим собой, будучи не многообразным, а началом многообразия» (см. [[Метафизика]]). 

По оценке Делеза и Гваттари, метафора К. оказывается сквозной для эволюции европейской культуры — в хронологическом диапазоне от античности до 20 в.: «вся древовидная культура покоится на корнях и корешках -- от биологии до лингвистики», — «даже такая «передовая» дисциплина, как лингвистика, оберегает фундаментальный образ дерева-корня, который удерживает ее в лоне классической рефлексии (Хомски и синтагматическое дерево, начинающееся в некой точке S и затем развивающееся дихотомически)». 

В контексте постмодернистской парадигмы идея К. подвергается последовательной и радикальной деструкции — по следующим критериям: 
1). Прежде всего, постмодернистский отказ от идеи К. — это отказ от идеи глубины — как в специально метафизическом, так и в пространственно-топологическом отношениях. Так, во-первых, в контексте «постметафизического мышления», фундированного презумпцией отказа от поиска внефеноменальной (субстанциальной, трансцендентной и т.п.) сущности (основания) бытия, метафора К. выступает для постмодернизма символом именно такого поиска, стремления проникнуть «вглубь» явления, имплицитно предполагающего наличие «за ним» («в глубине его») его ноуменальной разгадки: по формулировке Фуко, «за вещами находится... не столько их сущностная и вневременная тайна, но тайна, заключающаяся в том, что у них нет сути» (см. [[Постметафизическое мышление]]).

Когнитивные процедуры обретают в этом контексте принципиально новое философское истолкование: если в рамках классической философии гносеологический процесс понимался как реконструкция имманентного (глубинного) и неочевидного (без проникновения в эту глубину) Логоса («латентного смысла» у Деррида) того или иного процесса (как, впрочем, и мира в целом), то постмодернистская гносеология ставит под сомнение саму презумпцию _смысла бытия: в_ семантическом диапазоне от тезиса «мир смысла имеет проблематический статус» у Делеза — до тезиса о «бессмысленности Бытия» у Кристевой (см. [[Логоцентризм]]). 

Во-вторых, одной из важнейших презумпций постмодернизма (прежде всего, в контексте его номадологического проекта) является презумпция отказа от классической топографии пространства, фундированной аксиологически акцентированной идеей глубины (см. [[Номадология]], [[Поверхность]]). 

Место метафоры К. занимает в постмодернистском ментальном пространстве метафора «клубня», организованного принципиально иначе, нежели корневая структура, предполагающая глубинные проекции своей организации: «в ризоме нет точек или позиций, подобных тем, которые имеются в структуре... в корне. Только линии», причем линии перманентно динамические («линии ускользания»), организованные как своего рода сеть, пространственно локализованная на поверхности предмета: «множества определяются... посредством абстрактной линии, линии ускользания, или детерриториализации, следуя которой они существенно изменяются, вступая в отношения с другими. 

План консистенции (решетка) — это поверхность любого множества» — «незамкнутые кольца» (Делез, Гваттари). Таким образом, идея глубины замещается в рамках «постмодернистской чувствительности» идей плоскости, а плоскостная динамика интерпретируется как «складывание» (см. [[Постмодернистская чувствительность]], [[Плоскость]], [[Складка]], [[Складывание]], [[Ускользания линии]], [[Плато]]). 

2). Семантика К. теснейшим образом сопрягается постмодернистской философией с семантикой «стержня» как «генетической оси», репрезентирующей собой наличие генетического истока того или иного явления. Согласно постмодернистской оценке, философская позиция, фундированная подобной идеей, неизбежно приходит к пониманию истины как открывающейся в реконструкции того генетического начала постигаемого явления, которое не только является первопричиной (источником) самого факта его бытия (происхождения), но и выступает в качестве детерминанты, обусловливающей единство всего процесса его эволюции. 

Постмодернизм резко выступает против подобного генетизма: по формулировке Делеза и Гваттари, «генетическая ось — как объективное стержневое единство, из которого выходят последующие стадии; глубинная структура подобна, скорее, базовой последовательности, разложимой на непосредственные составляющие, тогда как конечное единство осуществляется в другом измерении — преобразовательном и субъективном». Соответственно этому, в эпистемологическом плане «понятие единства появляется тогда, когда в множестве происходит процесс субъективации или власть захватывает означающее; то же самое относится и к единству-стержню» (Делез, Гваттари). 

3). Согласно постмодернистской оценке, метафора К. репрезентирует в себе также такую фундаментальную интенцию классического стиля мышления, как интенция на поиск универсализма бытия (единства исследуемых сред): «о генетической оси или о глубинной структуре  (корне) мы говорим, что они, прежде всего, являются принципами кальки, воспроизводимой до бесконечности (см. [[Картографии принцип]]. 

Подобная интенция непосредственно связана с идеалом номотетизма, аксиологически педалированным в культуре сциентистской ориентации: в оценке Делеза и Гваттари, классическая мысль в принципе «никогда не знала множественности: ей нужно прочное коренное единство». По наблюдению Делеза и Гваттари, «даже Книга как... реальность оказывается стержневой со своей осью и листьями вокруг нее... Книга как духовная реальность в образе Дерева и Корня вновь подтверждает закон Единого». 

В противоположность этому постмодернистский стиль мышления программно идиографичен: любое явление рассматривается в качестве «события» — принципиально неповторимого и уникального, или «сингулярности» — принципиально индивидуальной и единичной (см. [[Идиографизм]]). Соответственно этому, фундаментальной презумпцией мироистолкования выступает для постмодернизма презумпция когнитивного достижения множественности: как писали Делез и Гваттари, «поистине, мало сказать «Да здравствует множественное», ибо призыв этот трудно выполнить. Никаких типографских, лексических или синтаксических ухищрений не будет достаточно, чтобы он был услышан и понят. 

Множественное _нужно еще создать,_ не добавляя к нему внешние качества, а, напротив, всего лишь на уровне тех качеств, которыми оно располагает, по-прежнему n-1 (единица является частью множества, будучи всегда вычитаемой из него). Вычесть единственное из множества, чтобы его установить; писать в n-1.Такая система может быть названа ризомой. Ризома как скрытый стебель радикально отличается от корней и корешков. Ризомы — это луковицы, клубни» (см. [[Ризома]]). 

4). Важнейшим аспектом постмодернистской критики идеи К. является его сопряженность с феноменом дуального ветвления, конституирующего бинарные оппозиции. По оценке Делеза и Гваттари, конституируемое классическим мышлением «Единство», по определению, всегда «способно раздвоиться согласно духовному порядку»: «единство-стержень... устанавливает совокупность двузначных отношений между элементами или точками объекта, или к Единому, которое делится согласно закону бинарной логики дифференциации в субъекте». Идея бинаризма оценена постмодернизмом как фундаментальная для классической культуры в целом, в рамках которой мы нигде и никогда «не выходим за рамки... репрезентативной модели дерева, или корня — стержневого или мочковатого (например, «дерево» Хомского, связанное с базовой последовательностью и репрезентирующее процесс своего становления согласно бинарной логике)» (Делез, Гваттари). 

Европейская ориентация на триаду, в сущности, отнюдь не меняет этого обстоятельства: по оценке Делеза и Гваттари, «что касается объекта, то и здесь, разумеется, можно перейти от Единого непосредственно к тройственному и т.д., но только при условии прочного коренного единства — стержня, который поддерживает вторичные корни. Это немногим лучше. Двусторонние отношения между последовательно расположенными кругами просто заменили бинарную логику дихотомии. Стержневой корень не многим более множественен, чем дихотомический. Один развивается в объекте — другой в субъекте». 

Таким образом, фундаментальная для классики парадигма мышления утверждает «закон Единого, которое раздваивается, затем и учетверяется. Бинарная логика — это духовная реальность дерева-корня». Классическим примером воплощения этой характерной для европейского менталитета бинаризма является, по оценке Делеза и Гваттари, «лингвистическое дерево» Хомского, которое «начинается в точке S  и развивается дихотомически --  и в этом отношении «грамматическая правильность Хомского — категориальный символ S, который подчинил себе все фразы, прежде всего является маркером власти, а уж затем — синтаксическим маркером». 

Даже, на первый взгляд, альтернативная модель организации — «система-корешок, или мочковатый корень», также конституированный в культуре западного образца, — не выводит западный стиль мышления за пределы очерченной бинаризмом логики: по оценке Делеза и Гваттари, несмотря на то, что в данной модели «главный корень недоразвит или разрушен почти до основания», тем не менее, «на нем-то и пробует привиться множественность и кое-какие вторичные корни, которые быстро развиваются», — «иначе говоря, пучкообразная (мочковатая) система фактически не порывает с дуализмом, с комплиментарностью субъекта и объекта, природной реальности и духовной: единство продолжает быть удерживаемым в объекте». 

Что же касается автохтонной постмодернистской позиции, по этому вопросу, то она может быть определена как последовательный и радикальный отказ от самой идеи бинарной оппозиции как таковой (см. [[Бинаризм]], [[Хора]]). Ни бинарное ветвление стрежневого К., ни двойное «скрещивание корней» мочковатого «корешка» не выступают более образцом для философского моделирования процессуальности: согласно постмодернистской позиции, «когда множественное действительно исследуется как субстантивное, множественность, оно больше не связано с Единым как субъектом и объектом, природной и духовной реальностью — как образом мира в целом. Множества ризоматичны, и они  разоблачают древовидные псевдомножества. Нет ни единства, которое следует за стержнем в объекте, ни того, что делится внутри субъекта». 

На этой основе постмодернистская номадология конституирует принципиально новый (атрибутивно гетерогенный) тип целостности, каковой «является именно таким пересечением нескольких измерений в множестве, которое обязательно меняется по мере того, как увеличивается количество его связей»: «любая точка ризомы может быть и должна быть связана со всякой другой. В отличие от дерева или корня, которые фиксируют точку, порядок в целом» (Делез, Гваттари). В этом контексте Делез и Гваттари отмечают «мудрость растений: даже если сами они _корневые,_ всегда есть нечто вовне, с чем можно образовать ризому — с ветром, с животным, с человеком... «Хмель как триумфальный прорыв растения в нас»...».

5). Названные выше параметры отказа постмодернистской философии от презумпции К. могут быть рассмотрены с точки зрения своего глубинного (и пишущий о постмодернизме не свободен от идеи глубины!) семантически единства, фундированного исходным парадигмальным отказом постмодернизма от идеи линейности.

Согласно постмодернистскому видению ситуации, в метафоре К. (стержня) фиксируется именно линейный характер протекания процессов, характеризующихся однозначностью эволюционных трендов. Линейность является атрибутивным параметром западного стиля мышления, характерного для западной культуры построения текстов и т.п. По оценке Делеза и Гваттари, этого не сумели изменить даже усилия, осуществленные в рамках модернизма: «слова Джойса, собственно говоря, «со множественными корнями», не нарушают действительно линеарное единство слова и языка, устанавливая циклическое единство фразы, текста, знания. Афоризмы Ницше не опровергают линеарное единство знания, отсылая к циклическому единству вечного возвращения, оставшемуся в мысли неузнанным». 

Между тем, постмодернизм конституирует себя как ориентированный на принципиально нелинейное описание процессуальности (см. [[Нелинейных динамик теория]]). И постулируемый в рамках этой парадигмальной установки отказ от линейного видения процессов формулируется постмодернизмом — устами Делеза и Гваттари — следующим образом: «создавайте ризому, а не корни!.. Не будьте ни единым, ни множественным, станьте множеством! Рисуйте линии, а не точки!.. Не лелейте в себе Генерала [[Генерал]] »._ Таким образом, отказ от идеологии К. мыслится постмодернистской философией как важнейший момент становления постнеклассического мышления: «никогда не пускать корней, хоть и трудно избежать такого соблазна», — «мы не должны больше думать... о корнях или о корешках, с нас довольно... Нет ничего прекрасного, влюбленного, политического, кроме подземных стеблей и наземных корней, наружной оболочки и ризомы». (См. также [[Дерево]].)  
  

_М.А. Можейко_
