«__ПОСТМОДЕРНИСТСКОЕ СОСТОЯНИЕ: ДОКЛАД О ЗНАНИИ__» — программная работа Лиотара («La condition postmoderne. Rapport sur le savoir», 1979), посвященная анализу «состояния знания в наиболее развитых обществах». 

Лиотар, характеризуя такое состояние культуры как «постмодерн», основывается на концепции «языковых игр» (см.[[Языковые игры]]), избирая ее в качестве метода, и понятиях «дискурсивность» (см.[[Дискурсивность]]) и «власть — знание» Фуко. Социальность, полагает Лиотар, нельзя мыслить в категориях функционального единства (Т.Парсонс) или диалектических противоположностей (Маркс), она носит характер дискурсивной разнородности, в основании которой лежат языковые игры — «минимальные отношения для существования общества», ограничивающие возможности его дезинтеграции. 

Языковые игры обозначают то, что «каждый из различных видов высказываний может быть определен посредством правил, определяющих их характеристики и возможные употребления», и обладают следующими чертами: 
1) правила игры не являются ее легитимацией, 
2) изменение правил означает изменение игры и 
3) каждое высказывание — это ход в игре. 
Таким образом, знание в своей основе имеет языковые игры, каждой из которых соответствует свой критерий компетенции — истина, технологическая эффективность, справедливость, красота. 

Нарратив (повествование, рассказ) — «атрибутивная форма обыденного знания»: 
1. содержит в себе позитивные или негативные образцы поведения и вырабатывает консенсус относительно критерия компетенции, посредством которого участники языковых игр могут оценить свои действия; 
2. сочетает в себе плюрализм языковых игр (денотативных, прескриптивных, перформативных и т.д.), которые в свою очередь подчинены правилам, задающим «нарративные должности» участникам;  
3. нарратив структурирует время — «является синтезом метра, разбивающего время на равные периоды, и акцента, который изменяет долготу или интенсивность некоторых из них». 
Нарратив тем самым строится на «необходимости забывать». 

Научное знание, напротив, основано лишь на одной денотативной игре; лишь опосредованно порождает социальные связи, а именно: только в той степени, в какой становится профессией и дает начало социальным институциям; не требует специальной компетенции адресата (т.е. предписанной «нарративной должности»), а только компетенции производящего высказывание; и наконец, строится на диахронности и кумулятивности, предполагающих память и проект. 

Различая легитимность «гражданского закона», основанную на идее справедливости, и легитимность научного высказывания, которое, в свою очередь, чтобы восприниматься как таковое и в конечном итоге как истинное, должно удовлетворять совокупности условий (например, экспериментальной проверке), Лиотар, тем не менее, отмечает свойственную западной культуре «родственность» языка науки и языка этики и политики. 

С позиции власти легитимация представляет собой процесс, наделяющий законодателя правом провозглашать данный закон в качестве нормы. Тогда как с позиций знания она есть «процесс, по которому законодателю, трактующему научный дискурс, разрешено предписывать указанные условия .. для того, чтобы некое высказывание составило часть этого дискурса и могло быть принято к вниманию научным сообществом». В силу этого речь должна вестись о проблеме «двойной легитимации»: «кто решает, что есть знание, и кто знает, что нужно решать?». 

Характеризуя состояние современной науки как кризисное, Лиотар связывает его появление с ситуацией постмодерна и общей делегитимации языковых игр. Возникновение ситуации модерна в науке связывается Лиотаром с возникновением дискурса легитимации вокруг ее статуса, т.е. философии. Модернистская наука, не обладая собственными средствами легитимации, за обоснованием знания обращалась к спекулятивному философскому или политическому «большому повествованию — как, например, диалектика духа, герменевтика смысла, освобождение человека разумного или трудящегося, или увеличение благосостояния». 

В общем виде «Большое Повествование», или "метанарратив», представляет собой эпистемологический конструкт, легитимирующий способы мышления, социальные институции и всю социальную систему и создающий тем самым возможность тотального мировоззрения. 

«Постмодернизм» определяется Лиотарем как «недоверие к метаповествованиям», в результате которого они «теряют своих «действующих лиц», «великих героев», свои «опасности», «великие приключения» и «великую цель», рассыпаются на множества локальных языковых элементов и утрачивают свою легитимирующую мощь. Катализатором данного процесса оказалась постнеклассическая наука с ее неопределенностью, неполнотой, неверифицируемостью, катастрофичностью, парадоксальностью. 

Темы энтропии, разногласия, плюрализма, прагматизма, языковой игры вытеснили «великие рассказы» о диалектике и просвещении, антропологии, истине, свободе и справедливости, основанные на духовном единстве, консенсусе между говорящими. Прогресс современной науки превратил цель, функции героев классической философии истории в языковые элементы, прагматичные ценности антииерархичной, дробной постмодернистской культуры с ее чувствительностью к дифференциации и несоизмеримости различных объектов. Попытки технократии управлять социумом с помощью компьютера породили страх перед «технологическим террором». Соотнесение многих научных открытий в различных областях с вопросами морали и политики акцентировали возможность превращения нового знания в информационный товар, служащий узкому кругу людей источником наживы и являющийся одним из инструментов власти. 

Движущей силой делегитимации, по Лиотару, выступает сам процесс легитимации, обращаемый на самого себя, иными словами: как доказать доказательство? Как легитимировать легитимацию? У Ницше по этому поводу: «европейский нигилизм» исходит из самоприложения научного требования истинности к самому этому требованию. 

Постмодернизм, проистекающий из развития техники и прогресса наук, «сместил акценты с результатов действия на его средства» и привел к своеобразной «эрозии знания» и распаду «энциклопедической структуры» науки, где каждая ее отрасль занимала строго отведенную ей территорию. Главной чертой постмодернистского научного знания является «эксплицитная имманентность самому себе» дискурса о правилах, которые его узаконивают. 

Постмодернистская наука, интердисциплинарная по своему характеру, играет в собственную языковую игру, не нуждается больше в легитимирующих метанарративах и довольствуется малыми повествованиями — «атрибутивной формой творческих открытий». Постмодернистский тип языковой игры отличается от ненаучного (традиционного) и классического научного типов языковых игр. 

Традиционное знание исходит из плюрализма языковых игр. Повествовательный характер данного знания отливается в форму рассказа, легенды, сказки, мифа. Это знание, имеющее множество слоев, в котором можно найти «денотативные высказывания относящиеся... к небу, ко временам года, к флоре и фауне...», это знание также передает слушателю посредством героя и его поступков свод прагматических правил, образующих общественные связи. Традиционное знание синхронично, оно не нуждается в поддержке прошлого, не нуждается в легитимации, так как имманентно повествованию. 

Классическое знание делает ставку на один тип языковой игры, главная задача которой — истина. Такое знание добровольно изолировано от всех других языковых игр, в том числе и социальных. Связь знания и общества носит внешний характер и требует с необходимостью легитимации и институализации. Философия выступает легитимирующим дискурсом классической науки, примером могут служить «великие легитимирующие рассказы»: диалектика Духа, герменевтика смысла и т.д. Главным достижением считается консенсус между отправителем и получателем ценностного высказывания об истине, если оно вписывается в перспективу единодушия научного сообщества по какому-либо вопросу (эпоха Просвещения, где герой работает ради великой энциклопедической цели). 

В процессе передачи знания преподаватель выступает носителем истины, одновременно являясь экспертом в данной проблематике. Классическое знание характеризуется диахроничностью, верифицируемостью и фальсифицируемостью. 

Специфика постмодернистской ситуации в том, что отсутствует как универсальный метаязык, на поиск которого была ориентирована вся классическая наука, так и традиционная легитимация знания. Это не отрицает самой возможности повествовательности: например, диктор, рассказывающий что-либо по телевидению. Ведущей фигурой становится не профессор, а экспериментатор. 

В современных условиях, когда новые науки открываются на стыках дисциплин, отвергаются любые формы регламентации. Происходит разрыв социальной связи и переход социальных групп в состояние некой массы, состоящей из атомов. «Самость» оказывается встроенной в сложную и мобильную ткань социальных отношений. Человек оказывается расположенным на углах линий коммуникаций, какими бы малыми они не были. 

Прагматика постмодернистского знания имеет мало общего с поиском результативности. Работать над доказательством значит искать конкретный пример; разрабатывать аргументацию значит искать «парадокс» и легитимировать его с помощью новых правил игры. Эффективность не является самоцелью, она появляется в дополнение и иногда с опозданием. 

Основная черта постмодернистского знания — имманентность самому себе дискурсов о правилах, которые они узаконивают. Расчету поддается, таким образом, только вероятность, что это высказывание будет скорее о том-то, а не о том-то. Вопрос состоит не в том, чтобы знать, кто является противником, а в том, чтобы знать, в какую игру из множества возможных игр он играет. 

Постмодернистская наука не препятствует появлению большого количества малых нарративов. Место мобилизующих повествований с их легитимирующей функцией занимают малые нарративы, законные в рамках локальных коммуникативных сообществ и не претендующие на тотализацию. 

Наука является нестабильной и открытой системой, а поэтому, по Лиотару, для обоснования знания к ней неприменим ни критерий производительности, ни предлагаемый Хабермасом критерий консенсуса. Производительность, во-первых, не подходит для суждения об истинности или ложности, во-вторых, она основывается на представлении о стабильной системе и детерминизме: причина должна стабильно определять следствие, наука же «продуцирует не известное, а неизвестное», продукт науки никогда не может быть задан заранее. С другой стороны, применение критерия производительности означает террор системы по отношению к языковым играм: «будьте операциональны, так сказать, технологичны, или вы исчезнете». 

Полемизируя с Хабермасом, Лиотар отмечает, что его концепция проистекает из метанарратива освобождения человечества. По его словам, Хабермас исходит из «веры» в то, что «человечество как коллективный субъект желает своего общего освобождения посредством урегулирования «ударов», допускаемых во всех языковых играх, и что легитимность некоторых высказываний состоит во вкладе в это освобождение». Достижение консенсуса посредством «диалога аргументаций» предполагает редукцию разнородных языковых игр к универсальному метаязыку предписаний, описывающего правила всех игр, т.е. к новому метанарративу. 

Помимо этого, консенсус у Хабермаса означает окончание диалога, хотя скорее должен представлять его временное состояние. С другой стороны, «консенсус служит элементом системы, которая манипулирует им в целях поддержать и повысить свою производительность». В конечном итоге он является инструментом легитимации системы и власти. «Консенсус стал устаревшей и подозрительной ценностью. Вот уж что не является им, так это справедливость». 

Лиотар в качестве легитимации знания предлагает паралогию, которая изоморфна понятию «differance» Деррида и предполагает «открытую систематику», локальность, «антиметод». Паралогия легитимирует высказывания науки (как «антимодели стабильной системы») в той мере, в какой они разрушают прежние высказывания и правила игр и генерируют новые. Работа Лиотара, развивая идеи интертекстуальности и диалоговости, формирует методологию «новой непрозрачности», переориентирующую науку на поиск различий, нестабильностей, случайностей и противоборствующих стратегий со стороны ее объекта.  
  

_Н.Л. Кацук, И.А. Белоус_
