__ПУСТОЙ ЗНАК__ — понятие постмодернистской философии, фиксирующее парадигмальную презумпцию постмодернизма на восприятие семиотических сред как самодостаточной реальности — вне какой бы то ни было гарантированности со стороны внетекстовых феноменов. 

Данная презумпция фундирована постмодернистской критикой референциальной концепции знака и, в свою очередь, фундирует постмодернистский отказ от понимания смысла в качестве гарантированного внетекстовым референтом и его интерпретацию в качестве релятивно-плюрального (см. [[Означивание]]). Презумпция семиотической (прежде всего — языковой) артикулированности мира выступает — наряду с презумпцией его хаотичности (см. [[Постмодернистская чувствительность]]) — важнейшим основоположением постмодернистской философской парадигмы. 

Трактовка мира как текста, в сущности, традиционна для европейской культуры (например, поздняя неоплатоническая модель мира или средневековая интерпретация бытия как книги божественных смыслов), однако классическая культура всегда разделяла так называемое объективное содержание текста и объект как таковой. В постмодернизме же на смену классическому требованию определенности значения, жесткой соотнесенности его с конкретным денотатом приходит программная открытость значения, детерминированная неисчерпаемостью множества его культурных интерпретаций. 

Шекспировскому «Что имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови, хоть нет...» противостоит в современной культуре причудливый арабеск порожденных различными традициями, но в контексте микшированной культуры постмодерна наложенных друг на друга значений: роза как радость, жизнь, тайна, тишина, любовь, смерть, Воскресение, красота, слава, гордость, молитва, победа, мученичество, пышность, солнце, мужество, женственность, Венера, дева Мария, число 5, Христос, святой Георгий, творческий порыв, девственность, чувственная страсть, христианская церковь, земная жизнь, гармония мироздания и мн.др. Принятие тех или иных значений (в контексте определенной метанаррации) задает принадлежность человека к определенной культурной традиции и делает соответствующий объект определенным образом значимым, — знание же всех возможных значений в культуре постмодерна растворяет определенность значения в его вариативности — вплоть до открывающейся в слове возможности означать все, что угодно (что, например, позволяет Эко назвать свой роман «Имя розы»). 

Бесконечность и, следовательно, открытость ветвящихся и пересекающихся значений знака, детерминированная бесконечностью его культурных интерпретаций, практически растворяет объект как качественную определенность самости в плюрализме трактовок. Соответственно этому, такие классические требования, как требование определенности значения понятия и требование изоморфизма его соотнесения с денотатом и десигнатом, сменяются в постмодернизме фундаментальным отказом от любых «идентичностей», располагаясь, по формулировке Бодрийяра, «по ту сторону истинного и ложного, по ту сторону эквивалентного». В этом контексте стоящее за словом понятие утрачивает денотат как онтологический гарант семантической определенности, — десигнат как идеальный конструкт остается его единственным референтом. 

Внеязыковое бытие автохтонной реальности не конституируется в рамках постмодернистской картины мира, — семиозис понимается как единственная форма существования любого феномена, включая и самого субъекта. В данном аспекте философия постмодернизма во многом опирается на идеи структурного психоанализа, в первую очередь — концепцию Лакана, в рамках которой зафиксирован факт вербальной артикуляции любой формы бессознательного, понимаемого в классическом психоанализе как последний оплот суверенности. В этом контексте субъект характеризуется Лаканом как «децентрированный», растворенный в формах языкового порядка. Рациональный субъект декартовского типа, равно как и вожделеющий субъект типа фрейдистского сменяются деперсонифицированным инструментом презентации культурных смыслов («означающих») языка (см. [[Смерть Субъекта]]).

Основой постмодернистского видения текста выступает радикальная критика референциальной концепции знака, а следовательно, и отказ от презумпции стабильности таких феноменов, как значение и смысл. Если для классической философии языка традиционным было фундаментальное дистанцирование означаемого (signatum) и означающего (signans), оппозиция между которыми мыслилась как спецификация глубинной оппозиции между интеллигибельным и чувственным, то современная семиология, выступающая базой для постмодернистской философской парадигмы, трактует феномен значения радикально по-иному. В формулировке Соссюра, «означающее немотивировано, т.е. произвольно по отношению к данному означаемому, с которым у него нет в действительности никакой естественной связи». Деррида постулирует невозможность «для знаковой цепочки задержаться на таком означаемом, которое не продлило бы ее, поскольку само уже поставлено в позицию значащей субституции». И если согласно референциальной концепции знака, означаемое неизменно фундирует собою означающее, то, по оценке Деррида, этот фактический «знак равенства между signatum и концептом оставляет формально открытой возможность помыслить означаемый концепт в нем самом, в его простом присутствии для мысли, в его независимости относительно языка, то есть относительно системы означающих», — в то время как на самом деле эта возможность безусловно «открыта самим принципом оппозиции означающее/означаемое». 

В постмодернистской ретроспективе традиция философской классики (как и вся классическая традиция западной культуры), будучи фундированной указанной оппозицией signans/signatum, порождала — именно в силу такой фундированности — своего рода иллюзию референции. Так, в интерпретации Делеза, «смысл — это, собственно, открытие трансцендентальной философии... он приходит на смену прежним метафизическим Сущностям». Согласно позиции Деррида, данная иллюзия референции во многом завязана на характерный для культуры западного типа «фоноцентризм»: «когда я говорю... не только означающее и означаемое кажутся сливающимися в единство, но в этом смешении означающее как бы растворяется, становится прозрачным, чтобы позволить концепту предстать самому таким, каков он есть без отсылки к чему-либо другому кроме своего присутствия... Естественно, опыт этот — обман, но обман, на необходимости которого сложилась Целая культура или целая эпоха... от Платона до Гуссерля, проходя через Аристотеля, Руссо, Гегеля и т.д.». Именно — и только — в рамках этой традиции внетекстовое «трансцендентальное означаемое» становится «последним референтом, согласно классической логике, имплицируемой этим значением референта, или «объективной реальностью», абсолютно «предшествующей» всякой работе означивания, семантическим содержанием или формой присутствия, гарантирующей извне движение общего текста». 

Что же касается постмодернистского видения ситуации, то, прежде всего, она характеризуется дискредитацией феномена значения как гарантированного внетекстовым означаемым: по формулировке Р.Барта, «уровнем Текста является не значение, а означающее, в семантическом и психоаналитическом (лакановском) смысле этого понятия». Критический анализ постмодернизмом предшествующей философской традиции (традиции истолкования феномена значения) отчетливо ориентирован на прочерчивание вектора от традиционной онтологизации значения ко все более последовательному программному отказу от самой идеи референции.

Д.В.Фоккема выделяет следующие этапы этой эволюции: 
- реализм классики, основанный на «материалистическом детерминизме» и задающий «непоколебимую иерархию значений», 
- символизм с его идеей «корреспонденции», делающий первый шаг в направлении деонтологизации «значений», но еще сохраняющий при этом «жесткую эстетическую иерархию» самих символов, 
- модернизм, сменивший метафизическую парадигму абсолютной онтологии на парадигму «гипотетического порядка и временного смысла», завязанных на тезаурус сугубо личного опыта, который, однако, сохраняет еще свою онтологическую укорененность, 
- постмодернизм с его «эпистемологическим сомнением» в принципиальной возможности конструирования какой бы то ни было «модели мира» (в силу «равновероятности и равноценности всех конститутивных элементов») и программным отказом от любых попыток создания онтологии. 

Классики постмодернизма демонстрируют универсально сходную позицию по данному вопросу: так, согласно Джеймисону, «значение не является однозначным соотношением означающего и означаемого... слова или наименования и его референта или понятия». Более того, по формулировке Р.Барта, «трудно рассчитывать на выявление строгих соответствий между означающим и означаемым; мы не знаем, как соотносится первое со вторым». 

Таким образом, парадигма постмодернистской философии зиждется на программном отказе от репрезентативной теории знака: «знак уже больше не является чистой и простой связью... между тем, что означает, и тем, что обозначается». Как пишет Р.Барт, «в результате самого прикосновения к тексту... разверзается целая пропасть, которую всякое значение прокладывает между двумя своими сторонами: означающим и означаемым». 

Значение мыслится не как задаваемое рядом означаемого, чья онтологическая определенность гарантирует пусть относительную, но все же данную сознанию константность значения, — но как сугубо процессуальный феномен: «значение — это соединение того, что означает, и того, что означается; это не форма и не содержание, а связующий их процесс». Именно этот процесс и оказывается в фокусе внимания философии постмодернизма, причем трактовка значения как порождаемого, по Джеймисону, «движением от означающего к означаемому» в перспективе своего все более последовательного разворачивания приводит к признанию того обстоятельства, что реально «означаемое и означающее суть две стороны одного и того же продуцирования». 

Логическим завершением описанного концептуального движения постмодернизма является финально радикальный вывод о том, что фактически «то, что мы в общем виде называем означаемым — значение или понятийное содержание высказывания, — должно рассматриваться, скорее, как видимость значения, объективный мираж... порожденный и сформированный соотношением означающих между собой» (Джеймисон). В русле этой установки постмодернизм избавляется от идеи онтологически заданной связанности означающего с означаемым, в какой бы форме эта идея ни была явлена, — равно, будь она под маской референции, репрезентации, денотации, десигнации, сигнификации, номинации, манифестации и т.п. Денотация, к примеру, несмотря на свои референционные претензии, с точки зрения Р.Барта, «оказывается лишь последней из возможных коннотаций», и смысл не может быть конституирован иначе, нежели коннотативный. Понятие объективности утрачивает в постмодернистской системе отсчета всякий смысл, заменяясь программной субъективностью сиюминутного внутритекстового (сугубо контекстного и коннотативного) значения. 

По определению Р.Барта, речевую деятельность «более не окутывает благостное облако иллюзий реалистического свойства, представляющих язык в виде простого посредника мысли». Слово, таким образом, перестает выступать референтом выраженного соответствующим понятием объекта, обретая сугубо индикативную функцию. Так, по мнению Делеза, слово может выступать лишь в функции произвольного «указателя» или «индикатора», и этот его статус отнюдь не позволяет усмотреть за словом «понятие», определенность содержания которого была бы обеспечена денотатом. 

Базовые постмодернистские тексты единодушно постулируют разрушение «самого акта номинации», «утопичность денотации» (Р.Барт), «абсурдность сигнификаций и нонсенс денотаций» (Делез) и т.д. В условиях «кризиса денотации» (Р.Барт) — речь может идти никак не о референции, но лишь о «референциальной иллюзии повествовательного текста» (показательно в этом отношении используемое Р.Бартом обозначение реальности как «эффекта»). 

Знамением времени становится для постмодернизма, по оценке К.Брук-Роуз, крах «веры в референциальный язык». Собственно, сама референция как таковая, согласно модели Бодрийяра, возможна в эпоху постмодерна только на уровне «симуляции» (см. [[Симуляция]], [[3 Books/PostModernism/Симулякр]]). В таких условиях именно финальное «уничтожение последних следов веры в референциальность» оценивается Р.Сальдиваром как единственно возможный «путь к истине». Идя по этому пути, философия постмодернизма руководствуется той презумпцией, что «должна быть подорвана сама идея знака: вопрос теперь стоит не об обнаружении латентного смысла... но о расщеплении самой репрезентации смысла; не об изменении или очищении символов, а о вызове самому символическому» (Р.Барт).

Как пишет Р.Барт, «ныне семиология призвана выступать... против всей символико-семантической системы нашей цивилизации; мало изменить содержание знаков, надо прежде всего стремиться расщепить саму систему смысла». И если исходно постмодернизм определял свою непосредственную и неотложную задачу как необходимость «опустошить знак, бесконечно оттесняя все дальше его предмет» (Т.Мой), то зрелая версия постмодернизма уже пытается смоделировать такое видение культурной ситуации, которое «конструировало бы логические последствия нерепрезентативного понимания письма» (Р.Барт). Важнейшим из таковых последствий является основанное на отказе от идеи «трансцендентального означаемого» признание тотальности языка — понимание языковой реальности как единственной и исчерпывающе самодостаточной, т.е. не нуждающейся ни в каком внеязыковом гаранте. 

Философия постмодернизма задает особое видение мира, в рамках которого бытие предстает как жизнь языка (процессуальность плюральных игр означающего, осуществляющихся по имманентным внутриязыковым законам), понятая в качестве не просто самодостаточной, но исключительной реальности. Из фундаментального утверждения тотальности языковой реальности с необходимостью вытекают и более частные, но не менее значимые для постмодернистской парадигмы следствия: 
1) обрисованная трактовка языковой реальности в качестве тотальной снимает проблему метаязыка как такового: по словам Р.Барта, «текст уничтожает всякий метаязык»; 
2) указанная установка расшатывает стабильность понятия «лингвистической нормы» как детерминированного со стороны внеязыковых социокультурных факторов, — базовая для постмодернизма идея пародии, по Джеймисону, «фундирована финальной дискредитацией самого понятия «лингвистическая норма»; 
3) в свете данной установки оказывается невозможной постановка вопроса об истинности (или иной форме адекватности) текста — как на уровне письма, так и на уровне его чтения, что снимает и проблему понимания в герменевтическом смысле этого слова: как пишет Деррида, «я рискую нежелать-сказать нечто такое, что... было бы... делом понимания». 

(См. также [[Означивание]], [[Симуляция]], [[Трансцендентальное означаемое]])  
  

_М.А. Можейко_
