__«ЦЕНТРИЗМ»__ — структурный и смысловой модуль таких понятий постмодернистского дискурса, как «фоноцентризм», «логоцентризм», «фаллоцентризм» и др., результат процесса «центрации», т.е. подчинения всех элементов некоторой системы всеобщему эквиваленту, занимающему выделенное положение. В процессе «центрации» одна сторона множества отношений, из Которых составлена система, приобретает преимущественное положение, а другая вытесняется на периферию («окраину»), так что разнообразие отношений между всеми элементами заменяется их единственным отношением к «центру». 

Парадигма «Ц.» образует каркас европейской культуры, несущие конструкции которого, как и основные уровни любой динамической системы, стремящейся стать самосогласованной, устойчивой и даже просто существующей, обязаны быть изоморфными друг другу. Иначе говоря, структура каждого из уровней европейской культуры создана первенством всеобщего эквивалента (на каждом уровне своего), вокруг которого, как вокруг «центра», расположена однотипная система элементов (также на каждом уровне своих). 

В явном виде понятие «Ц.» в качестве структурного и смыслового модуля более сложных понятий было впервые систематически использовано в постмодернистской концепции деконструкции для характеристики европейской метафизики, определяющей структуру текста. Постепенно деконструкция как процедура, применяемая первоначально к «Ц.» текста, приобретает более широкое значение и становится методом «децентрации» культуры в целом, поскольку исключительно на «Ц.» возлагается ответственность за насильственный, репрессивный, тоталитарный характер культурных отношений и институций. Тем самым «Ц.» приобретает отрицательный смысл структуры, которая должна быть разрушена. 

При всей оригинальности концепции деконструкции как, в первую очередь, «децентрации» текста, в качестве отправной точки рассмотрения «Ц.» может быть избран любой уровень, однако, наиболее наглядно, содержательно и детально этот феномен уже давно описан применительно к экономике. Анализ развития формы стоимости, т.е. экономической системы символического обмена, впервые осуществленный Марксом задолго до критики «Ц.» в современном постмодернизме, далеко выходит за рамки поставленных им самим задач и, вместе с тем, позволяет увидеть те измерения этого феномена, которые в постмодернистском дискурсе анализируются и критикуются лишь на уровне их внешних проявлений. Очевидно, что деньги, превратившиеся в капитал, функционируют в системе товарно-денежных отношений как ее «центр», а разнообразие отношений между элементами системы заменяется однозначным и единственным отношением к капиталу, выполняющему функции всеобщего эквивалента и «автоматически действующего субъекта». 

Товары способны обмениваться друг на друга лишь потому, что считаются состоящими из некоей единой субстанции и представляют собой стоимости. У Маркса такой субстанцией, кристаллами которой является стоимость товаров, считается абстрактный труд, т.е., в конечном итоге, труд отдельных людей, но особым образом обобществленный. Соответственно, выделяются четыре формы стоимости. Во-первых, это простая, единичная или случайная форма (форма I), когда два товара в обмене приравниваются друг другу, и стоимость одного из них выражена в другом. Во-вторых, это полная или развернутая форма (форма II), когда стоимость одного товара выражается во всех других товарах, ряд которых, вообще говоря, бесконечен. В-третьих, это всеобщая эквивалентная форма (форма III), когда стоимости всего многообразия товарного мира выражаются в одном выделенном товаре (например, в золоте или серебре). И, наконец, в-четвертых, когда товар, служащий всеобщей эквивалентной формой стоимости, выталкивается из товарной среды, возникает денежная форма стоимости (форма IV). Встретившись с особым товаром — рабочей силой — деньги начинают беспредельно воспроизводить себя и превращаются в капитал. В результате деньги как капитал становятся превращенной формой процесса взаимоотношения отдельных актов труда и обмена, и для капитала сами деньги и товары — всего лишь формы. 

Экономической модели «центрированной» системы в точности соответствует политическая модель, господствующая в европейской традиции понимания государства. Если субстанцией «политического тела» считается власть, то возникновение государства также может быть описано как процесс «центрации». Сначала воля и потребности одного человека выражаются в каком-то другом, вполне случайном человеке, что соответствует форме I стоимости. Затем они выражаются во многих людях и сословиях (аналогия с формой II стоимости). «Центрация» нарастает и доходит до фигуры монарха в качестве всеобщего эквивалента, т.е. аналога формы III стоимости. Наконец, когда этот всеобщий эквивалент выталкивается из системы обмена и становится над ней, можно говорить о государстве в качестве аналога денежной формы стоимости (формы IV), и оно, как и капитал, способно выступать в качестве «автоматически действующего субъекта». 

Что касается парадигматической теории права, то появление праформ правовых отношений связывается с господством принципа индивидуальной мести («око за око, зуб за зуб»), а это аналогично форме I стоимости. Форме II стоимости соответствует выражение «юридической стоимости», т.е. ущерба, во многих объектах и процессах — подарках, штрафах, тюремном заключении и т.д. Форма III стоимости в правовой сфере имеет аналог в возникновении специальных судов, которые должны устанавливать эквивалентность между преступлением и наказанием, соотнося ее со всеобщим эквивалентом (чаще всего — лишением свободы). Форме IV стоимости соответствуют возрастание роли государства, создание абстрактной и универсальной правовой системы, подчиненной принципу «Ц.». 

В точности такую же «центрированную» систему нетрудно выявить в генезисе письменности. Письменность может быть рассмотрена как некоторая символическая система, а соотношение смысла, звука и графических знаков — в качестве процесса символического обмена. Если одно представление может быть отождествлено с другим представлением, то этому соответствует пиктографическое и идеографическое письмо, обозначающее не звук, а смысл в рисунках. Но смысл может быть выражен не только в рисунках, но и в словах. При этом в логографическом (словесном) письме налицо эквивалентность между смыслом и письменным знаком, обозначающим ситуацию или вещь с помощью определенной комбинации звуков. Звук оказывается теперь одним среди многих способов выражения смысла, тогда как переход к силлабарию (слоговому письму) особо выделяет его. Завершением этого процесса является разработка алфавитного письма, делающего звук всеобщим и единственным эквивалентом смысла («фоноцентризм»). 

Аналогичным образом «центрированной» системой оказывается метафизика. В самом деле, процесс познания, как принято считать, начинается с манипулирования чувственными образами, т.е. с соотнесения и сравнения одного образа с другим, вследствие чего стираются различия и подчеркиваются подобия. В ходе этого процесса можно выделить родовые черты каждого образа, так что начинается своеобразная «игра обмена», подобная товарно-денежному обращению. Один образ конкретной вещи может выражаться только через один другой образ другой конкретной вещи, в чем-то подобной первой, и этому в сфере экономики соответствует простая, единичная или случайная форма стоимости (форма I). Далее, один образ может выражаться во множестве других образов на основе выделения у них некоторого общего признака, чему в сфере экономики соответствует полная или развернутая форма стоимости (форма II). Когда среди множества этих образов в результате абстрагирования принудительно выделяется некий особый образ («вещь вообще»), то он становится «идеей вещи» в качестве ее сверхчувственного образа, созерцаемого «умственным взором», и в сфере экономики этому соответствует всеобщая эквивалентная форма стоимости (форма III). 

В результате метафизика становится онто-теологией, т.е. характерным образом «центрированной» системой символического обмена. Когда же всеобщий эквивалент выталкивается за пределы системы символического обмена, он обретает статус сверхчувственной сущности, выступающей в качестве «центра», и возникает форма IV стоимости («логос», «идея идей», или, в развитых формах, — «понятие» или «абсолютный дух»). Поэтому метафизика неизменно выступает в облике «центрированной» системы («логоцентризм»). 

Принципиально важно, что эта же структура присутствует в модели новоевропейской личности как «Я» (или «Эго») и в ее психоаналитической модификации. В последнем случае аналогом абстрактного труда служит либидо, кристаллизующееся в некоторых точках (органах) точно так же, как абстрактный труд «застывает» в стоимости товаров. Области кристаллизации либидо обозначаются как «эрогенные зоны», так что определенные сгустки либидозной энергии фиксируются на том или ином органе, который становится средоточием удовольствия, сопровождающего, как считается в психоанализе, всякую разрядку либидо. Гипотеза о том, что либидо является субстанцией удовольствия, создает условия возможности символического обмена. 

Те объекты, к которым привязано либидо (а не только органы) и становятся элементами этой системы, тогда как фрейдовская схема эволюции сексуального развития выступает аналогом схемы эволюции формы стоимости. Оральной стадии соответствует форма I стоимости: при этом рот ребенка (как орган) отождествляется с каким-то одним объектом — материнской грудью, соской, собственным пальцем ребенка, причем между самими этими объектами нет какого-либо приравнивания. Анальной стадии соответствует форма II стоимости: анус отождествляется с подарком матери, с пенисом и т.д. На фаллической стадии, аналогичной форме III стоимости, появляется некий всеобщий эквивалент символического обмена — фаллос, а форме IV стоимости соответствует генитальная стадия, когда либидо фиксируется, наконец, на половых органах. Однако на фоне фрейдовской концепции негативности женских половых органов и вкупе с принципиально важным для психоанализа комплексом кастрации именно фаллос становится всеобщим эквивалентом и аналогом капитала, вытолкнутым из системы символического обмена. 

Постулат изоморфизма уровней символического обмена требует, чтобы общественные формы, превращающие вещь в товар, были также основными формами мышления, и экономический уровень снова оказывается наиболее удобной исходной точкой анализа. Товар, находящийся в обмене, реально абстрагирован от сфер производства, распределения и потребления (пока он обменивается, он не производится, не распределяется и не потребляется). Это требует постулата абстрактной самотождественности товара в обмене (даже если реально он и претерпевает изменения): обмен основан на эквивалентности обмениваемого, на той посылке, что произведенная вещь в неизменном виде дойдет до потребителя. Поэтому абстрактное тождество и абстрактное количество оказывается вещной формой связи производства и потребления, а носитель этой связи, товар, выступает в форме предметности, т.е. абстрактной наличности. Поскольку обмен осуществляется товаровладельцами, наделенными сознанием, то абстрактные тождество, количество, наличность («присутствие») оказываются и формами товара, и формами такого мышления, которое только и может выступать в качестве условия самой возможности символического обмена в «центрированных» системах. 

Основой существования описанных «центрированных» систем признается своего рода «энергетическая парадигма», согласно которой сохраняется энергетическое равновесие всех системных взаимодействий. С этой точки зрения эволюция формы стоимости является одновременно эволюцией формы компенсации. На экономическом уровне символического обмена силой, производящей некий продукт, является конкретный полезный труд, однако первоначально этот продукт не имеет стоимости, и в нем не содержится совершенно никаких свойств, которые могли бы служить условием возможности обмена. Затрата конкретного полезного труда означает «впрыскивание» в систему межчеловеческих связей некоторой порции энергии. Чтобы эта порция стала стоимостью, а система межчеловеческих отношений превратилась бы в развитую систему символического обмена, необходимо тотальное насильственное отчуждение произведенных продуктов от их производителей, что действительно происходило с возникновением рабовладения и получило законченную форму в феномене рабочей силы. Тогда «впрыскивание» порции энергии в систему оставляет после себя «след», который, впрочем, заглаживается, стирается соответствующей формой насилия. Возникновение стоимости является именно стиранием «следа», системной компенсацией отчужденной затраты конкретного полезного труда. 

Обобщая эту схему и распространяя ее на уровни, изоморфные экономике (политика, право, письменность, метафизика, психика), можно констатировать, что конкретный полезный труд является лишь одной из форм «частичных сил» — индивидуальных и групповых волевых актов («социальных сил») в политике и праве, актов означения, т.е. превращения незнака в знак в письменности и метафизике (имеются в виду предписьменности или так называемое «архи-письмо»), частичных влечений в психике. Будучи «впрыснуты» в систему и отделены от своих носителей, все они оставляют «след». Таким «следом» в политике следует считать «личную зависимость», в праве — «ущерб», в письменности и метафизике — первичное означение в качестве «нетождественного», а в психике — «забытое» как «бессознательные желания». 

Насильственному отчуждению продуктов труда на экономическом уровне соответствуют в политике — репрессии, в праве — затемнение изначальных неписаных и локальных законов, в письменности и метафизике — приведение всего и вся к абстрактному тождеству, в психике — вытеснение в сферу бессознательного. Если в области экономики стоимость является компенсацией затраченного конкретного полезного труда и потому стирает «след», то аналогом стоимости служат: в политике — общественные ценности, в праве — чуждая мести абстрактная справедливость закона, в письменности и метафизике — смысл или значение, в психике — дух. Процесс «центрации» перечисленных элементов компенсации рождает всеобщий эквивалент, так что деньгам как капиталу в экономике соответствует Государство — на уровне политики, Закон — на уровне права, Звук — на уровне письменности, Логос (Смысл) — на уровне метафизики, Фаллос — на уровне психики. В итоге становится очевидным тот факт, что на всех основных уровнях европейской культуры действительно господствует одна и та же модель «Ц.» — «Ц. капитала» («капитализм»), «Ц. государства» (этатизм, способный в ряде случаев перейти в тоталитаризм), «Ц. закона» и, наконец, «фоноцентризм», «логоцентризм», «фаллоцентризм». Учитывая принудительный, хотя и безличный, характер процесса «центрации», в ходе которого и формируются всеобщие эквиваленты, нельзя не признать, что все эти эквиваленты пропитаны насилием, обеспечивающим принудительное тождество нетождестенного. 

Всеобщие эквиваленты являются скрытыми резервуарами насилия и потому — центрами невидимых силовых полей, пронизывающих собой всю человеческую культуру, структурирующих ее и придающих ей вполне определенную форму единства. Поэтому для современной философии столь важно понимание сути распада «центрированной» формы единства. Точно так же понятной становится важнейшая заслуга постмодернизма, состоящая в констатации самого факта «децентрации» и в явной рефлексии над «децентрированной» культурой. Существенно, однако, что остаточным фоном постмодернистских умонастроений оказывается противоположная им тенденция, все еще сохраняющая верность традиции модерна и позитивно оценивающая «Ц.» в качестве порождающей структуры различных уровней культуры. 

В соответствии с этой тенденцией должно быть пересмотрено лишь понимание сути «центра». Это — продолжение поисков эмпирического коррелята «центра» в качестве воплощения абсолютной субъективности, которые были начаты еще Фихте, в отрицании «вещи в себе» просто отождествившим, вопреки кантовскому запрету, эмпирический субъект с трансцендентальным. С самыми значимыми результатами поиски были продолжены Гегелем и Марксом: этим коррелятом стали, соответственно, «спекулятивный мыслитель» и «рабочий класс». В современной ситуации наиболее содержательными и влиятельными оказались результаты раннего Адорно, Маркузе, Хоркхаймера, абсолютизировавших силы «критически мыслящего индивида», который, впрочем, также может быть понят по-разному. Однако после опыта осуществившихся утопий продолжение подобных поисков начинает выглядеть все более подозрительно, указывая на архаизм, упрямо не желающий считаться с новыми реалиями, наивность и опасный инфантилизм. 

Сюда же следует отнести и традицию русской софиологии, поскольку в тех ее парадигматических вариантах, которые наиболее откровенно указывают на ее социокультурный контекст (B.C. Соловьев, С.Н. Булгаков) также воспроизводится схема поисков эмпирического коррелята трансцендентального субъекта. Правда, в софиологии сперва речь идет о чисто теоретической замене последнего, и лишь затем открывается, что интерес к Софии оказывается проявлением пристрастия к особому типу онтологической и социокультурной целостности («всеединству» и «богочеловечеству» соответственно). При этом София выступает в качестве претендента на роль замены трансцендентального субъекта в качестве «центра» при сохранении общей парадигмы «Ц.». 

Далее необходимо упомянуть более радикальные попытки вообще отказаться от «Ц», как основания культуры и обрести «нетождественное», позволить ему затронуть нас напрямую, без опосредования «понятиями». Сюда следует отнести настойчивое стремление позднего Хайдеггера пробиться к «aletheia», истине как «несокрытости», не приведенной к насильственному тождеству и именно эту ненасильственную «распахнутость» объявить подлинным бытием, которое никогда не может быть отождествлено с сущим. Хайдеггеровский проект послужил основой приобретшей популярность постмодернистской критики европейской культуры со стороны Деррида, направленной на ее основания как «бытие-присутствие», как «фоноцентризм», «логоцентризм». Аналогичный смысл имеет постмодернистский проект «децентрации» культуры Делеза и Гваттари, равно как и сформулированные ими концепции «ризомы» и «шизоанализа». Сюда же примыкает концепция «негативной диалектики» позднего Адорно именно как «опыт нетождественного», предполагающий перестройку не только мышления, но и культуры в целом. 

И, наконец, самые радикальные попытки преодоления М. содержатся в различных вариантах диалогического принципа, представленных М.Бахтиным, Бубером, Э.Михелем, Розенцвейгом, Розенштоком-Хюсси, Ф.Эбнером, Эренбергом и др. Названные мыслители, предлагая реальную альтернативу постмодернистским проектам деконструкции и реконструкции культуры, в реальном времени даже опережая их, попытались освободить язык из монологического плена «Ц.», предоставить слово Другому во всей его нетождественности, не превращать его в несамостоятельного Двойника и тем самым активизировать живую диалогическую сущность речи. В результате у некоторых «диалогистов» налицо акцентирование теистической (иудаистской и христианской) модели оснований социокультурной целостности, что привело к возрождению старой проблематики «Афин и Иерусалима». (См. также [[Ацентризм]].)  
  

_А.И. Пигалев_

### 00 Links


### Links
Source: 